ПАМЯТИ ЕЛЕНЫ ОБРАЗЦОВОЙ

12.01.2018 16:49
899
ПАМЯТИ ЕЛЕНЫ ОБРАЗЦОВОЙ

Три года назад, 12 января 2015, в возрасте 75 лет, скончалась великая оперная певица и актриса Елена Образцова.
Чтя светлую память выдающейся соотечественницы, мы публикуем интервью с ней известного московского критика Александра Матусевича, которое состоялось менее чем за полтора месяца до смерти Елены Васильевны. 


Юбилей Елены Великолепной
27.11.2014
Предлагаем нашим читателям интервью с Еленой Образцовой – символом русского вокального искусства второй половины 20 века, настоящей царицей русской оперы
Беседу ведет Александр МАТУСЕВИЧ
В России всегда было много замечательных певцов, были и великие имена, но, пожалуй, после Шаляпина только ей удалось снискать столь внушительную мировую славу. Звезда ее зажглась рано и сразу очень ярко. 24-летней студенткой Ленинградской консерватории она впервые вышла на большую сцену – ее Марина Мнишек в Большом театре СССР сразу обратила на себя внимание, и огромный аванс – дебют в главном театре страны – оказался не напрасным. Уже через год ее отметила итальянская пресса на первых в истории гастролях Большого в миланском «Ла Скала», хотя молодая певица была занята только во второстепенных ролях. А парижские гастроли Большого в 1969 г., где Образцова уже пела ведущие партии и являлась одной из козырных карт советской труппы, по-настоящему открыли имя певицы миру.
С тех пор триумфы следовали один за другим: покорены все ведущие мировые сцены, записаны десятки опер в партнерстве с лучшими исполнителями, одержаны победы на престижнейших вокальных конкурсах, собраны все мыслимые и немыслимые премии, звания и награды, а ее дивной красоты и мощи голос победно звучал в самых разных уголках планеты.
Вклад Елены Образцовой в развитие русского оперного искусства неоценим. И сегодня примадонна делает для культуры своей страны очень много. Ее всегдашняя особая забота – это вокальная молодежь, которой она не устает заниматься, которой дает путевку в жизнь, устраивая академии, мастер-классы, конкурсы, концерты. Благодаря им в последние десять-пятнадцать лет мир узнал много новых, по-настоящему достойных имен.
Бриллиантовый юбилей Елены Образцовой подкрался как-то незаметно: она всегда молода, деятельна, у нее масса проектов, выступлений, учеников – как-то не вяжется с образом главной примадонны отечественной оперы эта внушительная цифра. Но календарь неумолим: Елене Образцовой – 75.
Вы всю жизнь фактически живёте на два города, не считая, конечно, многочисленных гастролей по всему миру, и свой юбилей традиционно справляете и в Москве, и в Петербурге. Кем сегодня себя ощущаете в большей степени?
Очень люблю Москву, люблю Большой театр, но, конечно, ощущала и ощущаю себя всего прежде ленинградкой – это уже на всю жизнь, судьба, никуда не денешься.
Вы много уделяете внимания молодёжи – конкурсы, мастер-классы, академии. Эта деятельность приносит больше радости или огорчения? Оправдывает ли молодёжь ваши ожидания?
Конечно, это большая радость. И даже если они не очень хорошо поют, всё равно это интересно, потому что у каждого есть что-то своё, уникальное, своя индивидуальность, и важно при обучении не зарыть природный талант, а найти его, высветить и развить. Вся моя деятельность сегодня направлена именно на это – на поиск и поддержку молодых талантов.
Молодёжь так же целеустремлённа, как вы были в своё время?
Нет, к сожалению, не очень. Есть одарённые ребятишки, которые очень много, упорно занимаются, но большинство же думает в первую очередь о карьере, о том как покомфортнее устроиться в жизни. Для меня это как-то странно: их целеустремлённость направлена на иные вещи, в нашей области это выражается в том, что они озабочены гораздо в большей степени, где они будут петь, а не как они это будут делать. Я не помню в моё время, чтобы такие мысли у молодёжи превалировали. Для нас главное было именно постичь профессиональные тайны мастерства, научиться вокалу, научиться выражать всё то, что у тебя внутри, в душе, в голове через музыку, пение, и донести это до публики. А уж где ты будешь это делать, в каком именно театре – не так важно. Сейчас совсем другие приоритеты, другие мысли у молодёжи: гораздо в большей степени думают о деньгах, чем нужно.
Но есть всё-таки исключения? Может быть Юлия Лежнева?
Безусловно, Юлечка – особая, и я рада, что нашла её, открыла миру. Это было огромное счастье, настоящая радость обнаружить такой талант. Она приехала к нам на юношеский конкурс, ей было 14 или 15 лет, и когда она запела Россини, все просто упали в обморок: настоящая артистка, пела сразу правильно во всех отношениях – талант от Бога. Разумеется, она получила все премии, гран-при и так далее. А потом через год или два она приехала уже на конкурс для взрослых певцов, и ей не хватало года по возрасту, чтобы принять в нём участие, но я ей разрешила, и это вновь был настоящий триумф. Я это называю «поцелованная Богом»: у неё есть всё – дивная колоратура, музыкальность, красота тембра, огромный диапазон, причём она стабильно держит тесситуру в любом регистре. Уникальное явление!
В вашей карьере опера и камерная музыка всегда шли рука об руку. Однако на ваших конкурсах эти сферы достаточно чётко разделены.
Это я сделала исключительно из утилитарных соображений. Ведь сначала на моем конкурсе было и то, и другое. Но получались огромные программы у участников, туры затягивались часами, все это было крайне утомительно и для конкурсантов, и в особенности для жюри, в котором собираются очень известные и уважаемые, но, увы, уже не очень молодые люди.
Вы сами когда-то выиграли не один конкурс. Они сыграли какую-то роль в вашей творческой жизни?
Безусловно, сыграли. Конкурс имени Глинки, тогда ещё всесоюзный, и первый мой международный конкурс в Финляндии были просто необходимы для самоутверждения, для осознания себя, своих возможностей, чтобы проверить и понять, правильной ли я иду дорогой – это было своего рода проба сил, и мне кажется, через подобный опыт должен пройти каждый певец. Необходимо, чтобы тебя услышали, оценили – посторонние люди, широкая публика, а не только твой педагог в классе, твои однокурсники, друзья и родственники. Конкурс имени Франсиско Виньяса в Испании открыл мне большую дорогу на Запад – это тоже был важный момент в карьерном росте, когда меня действительно узнали в мире. Кстати, с самого начала передо мной всё время шла Ира Богачёва, на всех конкурсах – моя подружка по консерватории: у неё прекрасный голос, музыкальность, большие способности и на неё в консерватории педагоги делали ставку даже больше, чем на меня. И соревноваться с Богачёвой было очень трудно – во-первых, потому что она – великолепный профессионал, уже тогда, в ранней юности это была сформировавшаяся артистка, а во-вторых, потому что мы дружили – и хотя у нас всегда была здоровая конкуренция, такое дружеское соперничество, тем не менее, это тоже было испытанием – не только профессиональным, но и жизненным. Конкурс Чайковского в плане перспектив карьеры стоит, конечно, особняком. Я его пела будучи уже состоявшейся певицей, солисткой Большого театра, меня уже хорошо знали в Москве, я выезжала к тому времени не раз с труппой театра на престижные гастроли, поэтому для самоутверждения, для каких-то перспектив он мне не очень-то и нужен был. Скорее, на него даже было гораздо страшнее идти, чем на все предыдущие, потому что если бы была осечка, то это бы могло отразиться на дальнейшей карьере в негативном ключе – необходимо его было только выиграть. Меня и Тамару Синявскую вызвали в Министерство культуры СССР и прямым текстом сказали, что надо сделать всё возможное и невозможное, чтобы первая премия осталась в стране.
Ходит легенда, что Мария Каллас, будучи членом жюри на том конкурсе Чайковского, настояла на вашей первой премии, её голос был решающим – так вы ей понравились.
Думаю, что это всё же легенда. Каллас, хотя и была, наряду с Гобби, тоже членом жюри в тот год, звёздой первой величины и их участие в работе конкурса здорово повышало его престиж, всё же оба они были иностранцами, гостями в СССР, и едва ли могли как-то реально интриговать в вопросах присуждения премий, на чём-то настаивать. Кроме того, при всём уважении к Марии, у неё, как и у прочих членов жюри был всего один голос – и если бы все были против, она бы одна вряд ли что-то могла сделать, даже учитывая её бескомпромиссный характер. Да и не думаю, что ей бы пришлось прибегать к каким-то демаршам – кажется, особо никто не сомневался, что наша с Тамарой победа была вполне заслуженной. Но Каллас, конечно, сыграла роль в моей судьбе, но не в связи с конкурсом. У нас с ней была встреча и очень долгий разговор в Париже: во время гастролей Большого мы вместе встретились в театральной ложе, слушали один спектакль, совершенно невообразимым образом, неожиданно, спонтанно, у нас установился доверительный контакт и после спектакля она пригласила меня в ресторан «Максим», где мы проговорили всю ночь – она много рассказывала о своей жизни, о своём пути, о своих разочарованиях. В этом монологе было что-то исповедальное и очень многое дало мне для понимания и жизни, и искусства.
Вы помните свой первый выезд на Запад?
Первый выезд был на конкурс в Финляндию, потом были гастроли в составе труппы Большого театра, потом уже пошли собственные контракты. Наиболее яркое впечатление у меня оставил, может быть, не самый первый выезд за рубеж, но гастроль, исключительная во всех отношениях: это когда я пела «Трубадура» в Сан-Франциско с Лучано Паваротти, Джоан Сазерленд и Ингваром Викселом. Это была незабываемая встреча – и сами спектакли были исключительными по творческому уровню, и человеческое общение с этими замечательными мастерами и интересными людьми было выдающимся.
Среди Ваших друзей много испанских вокалистов, Вы сами много пели испанскую музыку, что не особо-то характерно для русской исполнительницы. Испания много значит для вас?
Да, можно сказать и так. Во-первых, мой первый международный успех состоялся на конкурсе Виньяса, куда меня пригласил правнук этого легендарного вокалиста, который был в числе его организаторов. На конкурсе Виньяса в жюри была великая Кончита Бадиа, которой я понравилась, и с которой мы потом занимались испанской камерной музыкой – это дало мне очень много для понимания культуры  страны, поэтому я всю жизнь охотно включала в свой репертуар испанскую камерную музыку и даже удостоилась за это премии имени Гранадоса. Потом я очень много пела в театре «Лисео» в Барселоне – разнее партии на протяжении многих сезонов. Кроме того, меня в свою команду взял брат Монсеррат Кабалье, Карлос, знаменитый импресарио, поэтому много спектаклей по миру мы спели в команде, составленной им – Кабалье, Хосе Каррерас, Хуан Понс и я. Действительно, получилось так, что с Испанией связано очень много в моей творческой жизни.
Певцов вашего поколения – тех же испанцев, да и наших, советских – всегда в записи можно узнать с первой пары звуков – по незабываемому тембру, особенностям манеры. Сейчас же хороших певцов тоже немало, но такая узнаваемость – это редкость.
Важна индивидуальность, найти которую и раскрыть – непростая задача. Это как раз то, что я стараюсь сделать, организуя конкурсы, академии, мастер-классы. На самом деле, эта проблема существовала всегда – и в моё время тоже. И раньше было много просто хороших певцов, без ярко выраженной индивидуальности. Индивидуальность трудно объяснить, это что-то, что даётся человеку уникального и только ему – обнаружить свою уникальность, развить её – это очень непросто и далеко не каждому это удаётся.
Вы пробовали себя в режиссуре: в 1986 году Вы поставили в Большом «Вертера». Почему эта деятельность не имела продолжения?
Я была завалена интересной певческой работой, поэтому ход на территорию режиссуры был именно пробой сил, экспериментом. Я не собиралась изменять пению. Сегодня, если бы такие предложения были, я бы, наверно согласилась поставить несколько опер – не много, только некоторые: «Трубадура», «Кармен» и «Царскую невесту».
Вы сегодня бываете в опере как зритель? Что-то радует?
Очень редко, но бываю. Радуют в основном голоса – есть интересные певцы. Режиссура же по большей части просто убивает: моя душа никак не принимает всего того безобразия, что очень часто режиссёры позволяют себе на оперной сцене.
А из вокалистов кто-то нравится особо?
Провокационный вопрос: никого не хочется обидеть, есть немало интересных. Но вот особенное впечатление в последнее время оставил Эрвин Шрот – и актёрской харизмой, и вокальным мастерством. Анна Нетребко, о которой много спорят, мне импонирует – она молодец, выросла в очень интересную певицу.
Долгие годы вашим родным домом был Большой театр. Вам нравится то, что там происходит сегодня?
Надеюсь, что Большой остаётся моим домом и сегодня.  К сожалению, сегодня в творческом плане в Большом мало что происходит – по моим ощущениям. Открытие исторической сцены, надеюсь, вдохнёт новую жизнь в театр. Он, конечно, очень изменился, даже внешне – я полвека там работала и теперь с трудом ориентируюсь во всех этих новых переходах, помещениях: ощущение, что это уже совсем какой-то другой театр. Меня пригласили участвовать в «Руслане и Людмиле», которым открывали Большой после реконструкции – к сожалению, мне пришлось от этого отказаться, хотя первоначально я согласилась и даже приступила к репетициям: то, что предложил режиссёр и касательно моей героини Наины, и касательно всего спектакля в целом, идёт вразрез с моими представлениями об оперном спектакле. Мне кажется, что вот такой путь – он ошибочный в развитии Большого.
Вы возглавляли оперную труппу Михайловского театра, но к сожалению недолго. Почему этот «роман» не имел продолжения?
Нет, «роман» как раз продолжение имеет, но несколько в другом формате. Я занимаю должность советника в театре, Владимир Кехман частенько мне звонит по разным вопросам, консультируется. Но когда он только начинал, то, честно говоря, мало понимал в театральном деле. У него были какие-то свои идеи о путях развития театра, плохо совместимые с реальным театральным процессом. Я пыталась подсказать что-то, что знаю хорошо сама, куда-то его направить, но он личность очень сильная, с ним сработаться было трудно, поэтому я предпочла из театра, с руководящей позиции уйти. За прошедшие годы он многому научился – поездил по фестивалям, по театрам, посмотрел что, где и как делается, он человек творческий, музыкальный, несмотря на отсутствие у него образования и опыта в этой сфере, и по моим ощущениям он здорово шагнул вперёд и его нынешняя деятельность идёт во благо Михайловского театра.
У вас остались неспетые партии?
Я всю жизнь мечтала спеть Тоску и могла бы это сделать, несмотря на то, что это партия для сопрано, но мои голосовые возможности позволяли «выдюжить» целый спектакль. Первое предложение спеть «Тоску» было от Караяна – сделать её сначала в записи, а потом и на сцене. Когда мы записывали с ним «Трубадура», он мне говорит: «Если сейчас возьмёшь верхнее до так как я хочу, сразу заключу с тобой контракт на пять опер, среди которых будет и “Тоска”», на что я ему ответила, что если будет «Тоска», я возьму и ми-бемоль (смеётся). Но, к сожалению, этому не суждено было сбыться, потому что после «Трубадура» не по моей вине возникло с Караяном непонимание, и наше сотрудничество возобновилось только через много-много лет, когда я пела у него в Западном Берлине «Дона Карлоса». А второй раз меня пригласил на «Тоску» Дзеффирелли – после успеха «Сельской чести» он хотел снимать фильм-оперу по «Тоске» с моим участием, но, к сожалению, в тот момент не нашёл денег на этот проект, а потом уже поменялись обстоятельства, и так моя «Тоска» и осталась неисполненной, хотя арию «Vissi d’arte» я часто пела в концертах.
Я помню ваш феноменальный концерт 1989 года в Большом, где вы много пели сопрановых арий – Джоконду, Мадлен из «Шенье», Тоску и др. Это было так необычно и захватывающе!
Мои голосовые возможности таковы, что я могла петь не только отдельные арии, но и целиком партии драматического сопрано. Хотя, конечно, для меццо это большой труд – тесситура, всё-таки высоковата, и горлышко устаёт быстрее. Вообще в детстве у меня был очень высокий, даже писклявый голос, а в консерваторию меня брали как сопрано, у меня был верхний ми-бемоль, и только в процессе учёбы уже определилась моя специализация на партиях меццо.
Кого-то из коллег-меццо-сопрано вы воспринимали как соперниц, и как с ними строились творческие и человеческие отношения?
Нет, я ни с кем не соревновалась – была полностью сосредоточена только на музыке, а не на интригах. Никогда никому не завидовала, никогда ни с кем не ругалась. Но всегда очень много училась, старалась взять от коллег всё самое полезное. Хотя люди вокруг часто мне «назначали» соперниц. Помню, в Большой пришла контральто Нина Григорьева с роскошным голосом и невероятным нижним регистром. Все вокруг сразу зашептали по углам: «Вот, настоящее меццо, Ленке теперь конец!» Но с Ниной у нас были отличные отношения, хотя мы и пересекались в общем репертуаре, тем не менее, это не мешало нам оставаться доброжелательными коллегами. Всю жизнь я дружу с Тамарой Синявской, хотя мы пели одни и те же партии, работали в одном театре. Про Богачёву я уже сказала ранее. На мировой сцене тоже отношения складывались ровные. Может быть, только Фьоренце Коссотто я перешла дорогу – до моего появления она безраздельно царила в меццовом репертуаре. Но и с ней мы не воевали – она потрясающая певица, самое сильное, яркое от неё впечатление, по-настоящему незабываемое, подлинное откровение, — это её Адальжиза в «Норме»: помню, что потрясение было столь велико, что после того как закончилась ее партия, я ушла со спектакля – не могла дослушать оперу до конца, такие меня переполняли эмоции.
Вы работали со всеми великими дирижёрами второй половины 20 века. Кто из них и чем запомнился особо?
Клайбер был феноменальным, с которым я делала в Вене «Кармен» — ничего подобного больше не встречала никогда. Конечно, Аббадо, которого я называла «распятый на музыке» — настолько он весь погружался в неё, проникался тем, что исполнял. С Караяном было очень интересно и очень сложно: многое зависело от его сиюминутного настроения, ощущений, но зато не было рутины – живое творчество. Бывало, выучим всё накануне, все темпы выверим, я сама ещё всё это дотошно пройду дома, прихожу на следующий день – всё другое. Говорю: как же так, вчера же было иначе?! Он мне: «Ну, это была моя ошибка, я подумал, здесь надо всё изменить». Всегда был момент неожиданной импровизации, нетривиального подхода к интерпретации партитуры. Аналогично всегда много сюрпризов было в работе с Рождественским – у него всегда оригинальный взгляд, с ним интересно. Очень комфортно было работать с Ливайном – я рада, что он опять вернулся сейчас в строй. Патане я очень любила – хороший профессионал, знал и чувствовал оперу как никто. Жюрайтиса своего, конечно, любила – он был страстный, темпераментный, даже дикий по своей манере музицирования.
Вы на Западе пели много из того, что у нас практически никогда не идёт. Чтобы нужно из этого было поставить здесь?
Я очень жалею, что у нас почти никогда не ставится «Самсон и Далила» и «Адриенна Лекуврёр» — это превосходная музыка, настоящий оперный театр, оперы, которые всегда будут привлекать публику в зрительный зал.
В чём сложность отечественного оперного репертуара?
Очень неудобно написано. Чайковского ещё более-менее комфортно исполнять. Все прочие композиторы не очень-то считались с певцами. И ещё есть одна сложность для русского певца – нельзя наврать сердцу и уму: очень сильные, глубокие произведения, когда исполняешь их, то они переворачивают все твое нутро. Я каждый раз, когда пела «Хованщину», не могла потом спать, было ощущение, что я на исповеди побывала. Для иностранцев же основных проблем две – сложный язык и понимание глубоких смыслов. И нам-то непросто проникнуть во всю эту философию, не говоря уже о зарубежных исполнителях.


 

Другие новости все новости


Путешествие в солнечную Италию
20
Окт
2018

Путешествие в солнечную Италию
20.10.2018

Концерт "Упоительный Россини". Представляем состав

Театральные каникулы
19
Окт
2018

Театральные каникулы
19.10.2018

Родители, подарите волшебство своим детям

Оперная труппа готовится к премьере
19
Окт
2018

Оперная труппа готовится к премьере
19.10.2018

Первая установочная репетиция

Трансляция
18
Окт
2018

Трансляция
18.10.2018

Опера П. И. Чайковского "Иоланта"

Икона лирики со сложным характером
18
Окт
2018

Икона лирики со сложным характером
18.10.2018

31 октября опера «Паяцы» на сцене Астраханского театра Оперы и Балета