На прошедшей неделе Москва познакомилась с двумя провинциальными оперными работами в рамках проходящего в столице театрального фестиваля «Золотая Маска»: это «Любовь к трём апельсинам» С. Прокофьева в постановке Екатеринбургского театра оперы и балета и «Мадам Баттерфляй» Дж. Пуччини, являющуюся работой Астраханского театра оперы и балета. Обе постановки были показаны на Новой сцене Большого театра России, которая на этом фестивале задействована как никогда много.
****************
В целом удача постигла и их коллег из Астрахани, что для театра-дебютанта, быть может, ещё более важно, поскольку московские гастроли – по сути, первый «выход в свет» этой российской труппы. Для «инаугурации» было выбрано произведение архисложное и коварное – один из безусловных шедевров Пуччини исполнять совсем непросто. И в силу собственно музыкальных и драматических трудностей, в нём заложенных, и в силу того, что знают эту оперу все и знают очень хорошо. Здесь был, конечно, немалый риск.
Режиссёр Ольга Маликова рассказывает женскую печальную историю молодой гейши как очень личную, и потому очень искреннюю историю. Возможно, только женщина может поведать эту душещипательную зарисовку трагического «колониального» романа настолько щемяще трогательно: здесь можно вспомнить удачные ее «женские» интерпретации от международной звезды Ренаты Скотто и нашей Людмилы Налетовой из Театра Станиславского и Немировича-Данченко. Ольга Маликова использует очевидный для этой оперы образ бабочки, чтобы показать всю хрупкость и уязвимость мира любви, если люди, в ком этот мир вдруг загорается, не умеют его сохранить. В «бабочкины» лёгкие кисейные наряды одета и сама Чио-Чио-сан, и женский миманс, в ключевые моменты оперы появляющийся на сцене «для усиления эффекта», для ещё большего подчёркивания основной идеи.
У Маликовой противостояние двух культур обрисовано очень жёстко, если не жестоко: благородный, но несколько надменный, всегда «по моде и к лицу» американский дипломат Шарплес, с бутылкой виски бессердечный и циничный даже в финале Пинкертон, злая, агрессивная, капризная Кэт… И с другой стороны немножко похожие на марионетки традиционного японского театра, но при этом исполненные внутреннего света, искренности и уважения к чужому миру Баттерфляй и Сузуки.
Наиболее сильная сторона этого спектакля — замечательная сценография Елены Вершининой. Лейтмотив бабочки усилен цветочным антуражем, особенно мощно расцветающим на сцене в финале второго акта, когда героиня находится в радостном возбуждении в ожидании любимого. Спектакль традиционен в своей основе, но в то же время изъясняется современным языком: нет привычного японского домика, бутафорского сада. В центре композиции на все три акта – огромный белый диск: это и Фудзияма, и домик Баттерфляй, а в трагическом финале он вдруг оборачивается крейсером «Авраамом Линкольном», увозящим маленького сына Баттерфляй за океан и одновременно словно «раздавливающим» всё японское, хрупкий мир Баттерфляй-бабочки. Именно на этом диске в переломные моменты возникает проекция – воспоминания героини о судьбе ее отца, для которого, как и для его дочери, жизнь без чести оказывается невозможной.
Восемь гигантских ширм-вееров, то разворачиваемых, то вновь складываемых и прекращающихся в узкие минималистические колонки-столбики каждый раз по-особому, в соответствии с задачами спектакля, формируют сценическое пространство. Тонка и работа со светом – во многом на контрастах световой партитуры держится драматургия постановки. Костюмы и американцев, и японцев узнаваемы – лишь однажды художница позволяет себе новый взгляд, но абсолютно попадающий в цель: ожидая любимого, Баттерфляй примеряет европейское платье – и её модный розовый наряд а ля Барби оказывается абсолютно таким же, как у Кэт Пинкертон – ход, бьющий наотмашь.
Как и положено, в центре драмы – образ бескомпромиссной молодой японки: партия и роль сколь желанная для примадонн-сопрано, столь и опасная и своей продолжительностью и, соответственно, нагрузкой на связки, и малым шансом достоверно сыграть пятнадцатилетнюю девочку, на глазах взрослеющую, превращающуюся в решительную, но оттого не менее страдающую молодую женщину. Режиссёру и исполнительнице роли Елене Разгуляевой образ удался – хрупкое, кукольное создание, поначалу полностью растворённое в своём объекте обожания, со схематичным поведением, с поклонами и семенением мелкими шажками, по ходу спектакля становится живой и очень реальной женщиной, духовно выросшей и оттого ещё острее осознающей свою обречённость. Удар судьбы, который, конечно, происходит не в момент прихода Кэт и Шарплеса, а растянут на две трети оперы (Баттерфляй Маликовой – Разгуляевой вовсе не так глупа и доверчива, она осознаёт всё почти сразу, но до какого-то момента не говорит об этом вслух), преображает Баттерфляй, делает ее из декоративной куколки-бабочки женщиной из плоти и крови. А ещё великое чувство материнства, что выпадает на долю юного создания, этот бесценный опыт, меняет героиню: из всех женщин Пуччини (Манон, Мими, Тоска, Турандот, Лю) Баттерфляй, несмотря на кровавый финал, всё-таки самая счастливая и самая цельная натура, ибо ей в жизни дано познать самое главное в предназначении женщины.
Елена Разгуляева хороша не только как актриса, но её актёрские достижения пока весомей певческих. Красивое, яркое лирико-спинто певицы пока не вполне отточено: верхний регистр оставляет ощущение недооформленности, певица штурмует высокие ноты скорее своей природой, нежели мастерством, оттого иногда случаются детонация и резкое звучание. Но при дальнейшем совершенствовании вокала у Разгуляевой есть все шансы вырасти в настоящую оперную диву.
Михаил Урусов (Пинкертон), не так давно премьер столичного Театра Станиславского и приглашенный солист Большого театра, а ныне подвизающийся на провинциальных сценах, поёт всё так же – мощно, громко и грубо: его верх впечатляет, но стильности и аккуратности в исполнении не наблюдается. В то же время, красивое, звучное меццо Натальи Воробьёвой (Сузуки) и мягкий баритон Руслана Сигбатулина (Шарплеса) добавляют гармонии в спектакль.
Работа маэстро Валерия Воронина впечатляет своей экспрессивностью, ему удаётся передать нерв пуччиниевской партитуры, хотя игра музыкантов в большинстве случаев несколько грубовата, не всегда рафинированность нюансировки – главный козырь музыкантов, открытая эмоциональность Пуччини трактуется чаще слишком прямолинейно.
Но в чём не откажешь исполнению в целом – это в заинтересованности и искренности: пусть над стилем ещё работа предстоит, но энтузиазма труппе не занимать. Не это ли главное? Поэтому московский дебют астраханцев скорее можно занести молодому театру в актив.
